Беня в начале 70-х учился в саратовском политехе. В то время как его сокурсники проходили сложные курсы социализации в женских комнатах политеховских и мединститутского общежитий, Беню тянуло на романтику и экзотику. Жаркие, но скоротечные романы со студентками консерватории вызваны были не только желанием как-то выделиться среди приземленных «политехников», удовлетворенных местными «синицами в руках», но и чувством вины за то, что он не послушался самую лучшую в мире еврейскую маму, которая хотела видеть Беню в консерватории. Вот туда, в консерваторию, студент политеха и ходил. К девочкам.

Жаркими бурными ночами, проведенными с «консерваторскими», он при всем желании мог хвастаться перед сокурсниками не так часто, как другие. Причиной всему был студент консерватории Леня, за которым лучшие девочки ходили табуном. Лене все прочили великую музыкальную карьеру, но любвеобилен он был не только по отношению к музыке. Любые разговоры Бени с девушками обрывались, когда собеседницы видели Леню. Беня считал себя уязвленным и мечтал отбить у Лени хотя бы парочку его поклонниц. Однако переключить их внимание было нечем: голос был совсем не серебряный, а немножечко картавый, мучительница-скрипка еще на первом курсе политеха была продана кому-то из юных родственников, возможность применить другие инструменты воздействия не давали выходы на публику все того же Лени.

Теплым майским выходным утром студент Беня сидел грустный на лавочке у свежепостроенного корпуса факультета электронной техники и в душе у него играл «Реквием». Сокурсник Серега, посвященный в тайну друга, думал недолго:

— Беня, я тебя умоляю, ты так и не придумал, что делать? Ты ходишь туда один. Он тоже приходит туда один. Девочек вокруг него вертится много, достается ему для компании две-три, остальные уходят за кадр. Неужели тебе так важно закадрить именно тех, кто на данный вечер уходят с Леней? За кадром остаются многие другие, разочарованные! Иди уже в консерваторию и карауль тех, кто остался за бортом... Лучше присмотри двоих...

Бене эта идея понравилась и в течение следующей недели он словно на парусах летал, а вечером в пятницу шепнул Сереге:

— Ты был прав! Все идет классно! Мы с ней уже целую неделю встречаемся! Завтра вечером идем к ней в гости, потом — гулять в «Липки». Она придет с подругой. Подруга — твоя.

На следующий день Беня помчался к девочкам, не пообедав. Серега был этим очень недоволен, но Беня сказал, что «девочки нам стол накроют». Серега не верил в рокфеллерские капиталы студенток консерватории, но понадеялся на Бенин кошелек. Уже на подходе к консерватории выяснилось, что карманы Бени пусты. Девочки действительно «накрыли стол»: налили гостям чаю и намазали плавленым сырком по кусочку батона. Кусочка хватило на два укуса. Серега и Беня, впрочем, бодрились: не есть же они сюда пришли! Когда чай был выпит, компания направилась в Липки и разделилась на пары, которые принялись нарезать круги по аллеям парка. В ходе беседы выяснилось, что девушки живут в разных комнатах общаги и что совершенно случайно сегодня они ночуют одни... в смысле, без соседки по комнате... и им, кажется, будет страшно одним... Когда солнце завалилось за Лысую гору и «Липки» опустели, парочки неспешно направились на ужин, который вполне мог перейти в завтрак. Шумная компания, преградившая путь парочкам, молодых людей не смутила: Серега вырос во дворе, где кулачные бои были необходимым средством выживания, да и Беня с детства владел искусством в ответ на шутки про свою национальность запихивать эти шутки кулаками обратно. Но такого удара не ожидал никто.

— Лена! Ты одна!?? Вечером!?? Какая ты смелая! И все-таки давай я тебя провожу! — от шумной толпы отделился... ну, конечно же, Леня.

Дальше было уж совсем неинтересно. Лена буквально выпорхнула из объятий Бени в объятья Лени. Ее подружка бросилась следом:

— А меня, Леня? И меня проводи!

И шумная компания растаяла на вечерних улицах Саратова.

— Беня! — тут Серега сказал такую тираду, что плетущиеся мимо работяги смущенно закашлялись и ускорили шаг. В переводе на язык Пушкина это звучало, как «Почему ты, кретин, удержал меня, когда я хотел дать в морду этому самовлюбленному мерзавцу, с мамой которого я, кажется, провел не одну ночь? А теперь я голодный, сексуально неудовлетворенный, и сейчас думаю над тем, сожрать ли тебя, или надругаться».

Беня ответил аналогичной тирадой, смысл которой сводился к тому, что если Серега за девочками ухаживает ради поесть, то он неправильно себе об этом думает; а поесть они успевают, потому что ближайший универмаг — напротив консерватории — еще работает. А что касается других потребностей, то Беня более не считает возможным даже думать в этом смысле о таких аморальных особах, как Лена и ее подружка, которые с малых лет столь неразборчивы и безнравственны. И считает, что внезапно прерванный контакт с девушками такого поведения, возможно, помог им сохранить здоровье и моральный облик.

Улицы Радищева, Сакко и Ванцетти и проспект Кирова от таких тирад смущенно замолчали, а Беня и Серега пошли в магазин, купили батон и литровую бутылку молока, развернули все это на газетке на одной из скамеек необустроенной еще набережной и начали ужинать. Идущие мимо милиционеры, которые увидели сидящих в полутьме молодых людей в белоснежных рубашках, темных брюках и галстуках, и пьющих «из горла» молоко, догадались безо всяких объяснений, что перед ними голодные студенты и пожелали благополучно добраться домой.

Через несколько лет на вечеринке, посвященной обмыванию диплома (скидывались всей группой, поэтому хватило денег на кафе), Серега вдруг узнал в одной из раздатчиц подругу Леночки, смущенно прятавшую лицо. Друзья обменялись короткими междометиями, исчерпывающе полно характеризующими моральный облик дамы, после чего Серега поинтересовался:

— Послушай, Беня, а ведь ты ж тогда, паразит, говорил, что денег с собой не взял, все нахаляву надеялся. И у меня только трюльник был — берёг на трамвай А на какие шиши мы тогда батон с молоком покупали? А потом еще на трамвае ехали?

— Ты знаешь закон сохранения энергии? — начал умничать Беня. — Если в одном месте что-то исчезнет, то в другом появится. Природа не терпит пустоты, и вместо одного количества массы и энергии появляется такое же количество, но в другой форме... Короче, — смешался он под гневным взглядом Сереги, — когда этот кадр возле нас крутился, я заметил, что у него над карманом обтягивающих его зад брюк какой-то кружок блестит. Я думал, это он для выпендрежа что-то нацепил, ну там заклепочку или еще чего. А это был рубль, готовый к выпадению... И когда Леня кинулся девочку тискать, рубль оземь звякнул, только никто кроме меня на это внимания не обратил. Таким образом мы получили денежный эквивалент нашего морального урона.

Серега замолчал и с презрением открыто посмотрел на девочку-изменщицу.

— Знаешь, — сказал он Бене, — по-моему, нам переплатили.

Другой креатифф автора

Пишу во втором абзаце: «Как полагает губернатор Аяцков, лично уже оседлавший двухколесную машину, укрепление здоровья сотрудников позволит избежать расходов на оплату больничных листов и повысит отдачу от работы государственных служащих».

Захожу в кабинет губернатора вместе с бумажками. И еще до того, как попытаюсь что-то сказать, слышу: «Тут мне некоторые предлагаю провести фестиваль Смеха. Как в Одессе. И памятник Хлестакову поставить».

Макет памятника готов — двадцатисантимитровая статуэтка, чиновный фрак, огроменный цилиндр, лица нет. Там, где должен быть нос, глаза и уши — ничего. Пусто. Потерялось лицо в государственных заботах, скорбях и стеснениях.

Хамлю в открытую: «Хлестаков-то вам будет в самый раз. Смеясь, мы расстаемся со своим прошлым». — «Классиков начитался?» — угрюмо, из-под лобья, посмотрел Димфедрыч. — «Да нет, велосипед изобретаю…». И кладу текст на стол.

Моды на велосипеды в России тогда еще не было. Зарубежных недорогих веломашин тоже. На заседании ассоциации «Большая Волга» директор одного из Нижегородских предприятий подарил губернатору титановый велосипед — конверсионную разработку с использованием космических технологий. Рама выдерживала 150 килограммов, машина имела какое-то непривычно большое количество скоростей (и одну заднюю, как шутил потом Аяцков). Очень легкая, прочная и надежная.

Несмотря на размененный «полтинник», велосипед Аяцков оседлал. И научился вполне прилично на нем ездить. Освоив двухколесное средство передвижения, очень гордился самолетной аббревиатурой «МИГ» на раме.

«Малобюджетная» велосипедная история оказалась очень кстати.

Кто не хочет посмотреть на унижения другого, особенно если этот другой — ненавистный чиновник? А если чиновник и вовсе на велосипеде?

«Веерной» рассылкой отправляю сообщение в газеты и информационные агентства с невинной припиской: «Мораторий до 1 апреля». Это означает, что выпускающим редакторам следует попридержать материал до Дня смеха.

Кто-то сообразил, что все это — не более чем шутка, а кто-то по невниманию прозевал эту важную деталь.

Уже на следующий день на некоторых информационных лентах цитировалось жесточайшее аяцковское: «Пересажаю на велосипеды!». Первый канал назывался тогда ОРТ, и отлично среагировал. Шутку раскусили тут же и решили нас поддержать.

Сюжет мы снимали так: сотрудники областного комитета по делам молодежи, спорту и туризму в строгих костюмах, белых рубашках и галстуках сели на спортивные велосипеды возле двора администрации. Штанины пришпилили прищепкой. Дружной колонной въехали под приподнятый шлагбаум, «припарковались». Губернатор прокомментировал: здоровье, дескать, важнее всего. Даже что-то сказал, кажется, о борьбе с курением…

Сюжет вызвал реакцию неожиданную. Настолько публике все показалось правдоподобным, что кто-то из коллег по секрету сообщил: по соседству в Пензе на велосипедном заводе зашевелились. И решили предложить Саратову массовую закупку неликвидной продукции. Тем более, за бюджетные деньги, да под «дружественную» губернию. Были звонки и, говорили, со дня на день оттуда отправят сюда нарочного…

Безумно напряглись саратовские «старые кадры» (а вдруг и правда «персоналки» отберет?). И без того считавшие Аяцкова выскочкой, промеж собой решили такого велосипедного унижения больше ему не спускать. Пересаживаться на старости лет на велосипед они явно не собирались…

Руководители регионов, не сговариваясь, сделали осторожные звонки: как, мол, сев? что с ГСМ, кто кредитует, под какой процент? И как бы между делом, невзначай обязательно интересовались, не случилось ли чего такого с главой областной администрации? Появился ли у него персональный тренер по велоспорту? Какие там гонки — шоссейные или кольцевые? Аяцков в ответ лишь задорно хохотал.

И ни один человек в стране не посмотрел на календарь! Сюжет вышел аккурат 1 апреля. До сих пор как «барское чудачество» велосипедную эпопею ставят в вину Аяцкову. На каждой пресс-конференции в Москве первым же вопросом было неизбежное: «А правда, что вы пересадили всех чиновников на велосипеды?» Аяцков отвечал на голубом глазу: «Да, правда».

И нарезал круги в резиденции «Октябрьское ущелье». На велосипеде здесь кататься можно было безопасно и уверенно. С учетом, что чужие здесь не ходят. В ущелье, кстати, уникальный микроклимат. Традиционно здесь хорошо росли грибы и обкомовские дачи. Потом на одном из этажей «ущелья» разместили огромную трехметровую кровать, заказанную под Б.Н. Ельцина. Резиденция стала президентской.

Здесь же располагался комплекс зданий, ставший в 2004 году причиной возбуждения уголовного дела, и поводом заката карьеры и многолетней опалы Аяцкова.

Велосипедная тема всплывала, повторюсь, с завидной регулярностью. Агентство «Интерфакс» год спустя вдруг распространяло заявление Аяцкова: каждодневная езда на велосипеде на работу и обратно доставляет ему «огромное удовольствие». Губернатор не пользуется услугами сопровождающих, поскольку не видит в этом необходимости и рассчитывает в случае чего на «свой крепкий кулак». «Я езжу на велосипеде в первую очередь ради здоровья, так как считаю, что у губернатора оно должно быть отменное. Как наберусь побольше здоровья, так к 2004 году буду баллотироваться в президенты России», — сказал губернатор.

В год 2004-м ему уже было не до президентства. И если микроклимат в ущелье остался прежним, вокруг многое поменялось.

Да, а пресс-службе вскоре после 1 апреля выделили «Волгу». Не новую, правда. Но вполне рабочую машину — уже «после» Вячеслава Володина. Хотя машина нам уже помочь ничем не могла.

http://prosto-sanberg.livejournal.com

Губернатор Аяцков начинает подготовку к весенним полевым работам. Самолично проверяет технику на линейке готовности. Смотрит, что с семенным фондом, какой репродукции зерно. Прикидывает виды на урожай. Гоняет по области беспрестанно, не жалея ни себя, ни людей. Водители засыпают, едва чиновные пассажиры открывают дверцу, чтобы выйти и осмотреть очередной свинарник или коровник, мехдвор или мастерскую. Осмотреть — это означает бежать в свите губернатора и согласно кивать головой.

Местным журналистам, впрочем, не до деталей. И уж, конечно, не до «разоблачений» происков сельскохозяйственного лобби. Все бегом. Мы вместе со съемочными группами областного телевидения ГТРК «Саратов» неизбежно отстаем. Пресс-службе выделили «шестерку» очень модного тогда цвета мурена. Хотя вряд ли это могло обрадовать: за «Волгами» с 150-сильными моторами ЗМЗ нам никак не угнаться. Слабосильная «шаха» со скромной «четырехступкой» отказывалась тащить на себе трех бугаев с камерой на заднем сиденье, пассажира спереди (меня) и самого водителя. Однажды во время предвыборной кампании, рискуя здоровьем, водитель Сережа Балашов по дороге к одноименному городу Балашову разогнал наш аппарат почти до смертельных для него 150 километров в час. Но это не спасло. Мы безнадежно перегрели двигатель и отстали…

«Транспортный вопрос» становился предметом шуток. И нешуточных разносов на аппаратных совещаниях. Специфика операторской нелегкой доли: после окончания работы на каком-то объекте оператору нужно дополнительное время — снять так называемые «перебивки», кадры, напрямую к действию не относящиеся, например, панораму села. А кортеж из «Волг» уже на выезде, и догнать его не представляется возможным, значит, опоздание неизбежно…

http://prosto-sanberg.livejournal.com

"Голос Москвы", 13 августа 1908 года

Даже если свершится чудо, и в один миг исчезнут с улиц своры собак и мусор, дороги станут ровными и чистыми, а вдоль дорог вырастут деревья, на газонах появятся трава и цветы, с тротуаров исчезнут собачьи-кошачьи испражнения и машины... Всё равно будет стыдно за полумёртвую филармонию, за недостроенный ТЮЗ. За трущобы центра, скрытые фасадами, размалёванными во все цвета радуги. За руины оригинальных по архитектуре и когда-то красивых старых домов. За деревянные покосившиеся хибары на каждой улице. За понатыканные всюду разнокалиберные «ларьки-марьки, палатки-малатки с зеленью-меленью», с шаурмой и прочей фигнёй. За лохмотья рекламных плакатов и объявлений на каждом столбе, каждом заборе, каждой стене и двери.
Стыдно за общественный транспорт. Такой металлолом на колёсах даже в переплавку не годится, наверное. Стыдно за облезлое здание аэропорта, за загаженную торгашами привокзальную площадь.
Стыдно за то, что в Волге купаться нельзя, а по мосту через Волгу ходить опасно. Стыдно за Набережную, которую строил мой отец, и которую мы, будучи студентами, буквально «вылизывали» дважды в год — весной и осенью. За растрескавшиеся плиты, ступени, покосившиеся фонарные столбы с разбитыми плафонами... За разрушающуюся ротонду, ставшую пристанищем пьяниц и бомжей. А какой идиот дал добро на установку этого убожества в виде двух профилей легко определяемой национальности?! Да не расистка я, не националистка! И дело не в похожести скульптуры на кого-то или что-то! Это же уродство! «Стена Звёзд» на Набережной превратилась в «Стену Плача» — плача по ушедшему Саратову, по утраченным чести и совести власть имущих и простых горожан.
Стыдно за горланящих во всю глотку хамов и матершинников обоих полов и всех возрастов. За пьяных подростков, беспризорных детей и опустившихся зрелых людей. За нимфеток с цигарками, за молодых мамочек, выгуливающих своих детей и одновременно попивающих пиво «из горла».
Стыдно за неграмотную речь горожан, за грамматические ошибки на билбордах и на рекламных плакатах.
Стыдно... Стыдно. Стыдно!

Жаль, что не смогу подруге объяснить на пальцах как выглядела и звучала саратовская гармошка. Не смогу угостить её настоящим саратовским калачом, тем самым — дышащим, пористым, жёлтым снаружи и белоснежным внутри, с блестящей коричневой, как будто чешуйчатой, корочкой... а не сим суррогатом на момент-дрожжах.
Жаль, что не смогу показать ей ни дом, в котором я родилась, ни наш родовой дом, который построили мои предки в позапрошлом веке, — дома эти снесли, а на их месте построили нечто безликое, типовое, многоэтажное. Не смогу показать завод, на котором я, пусть и не очень долго, но работала — завод пал, став жертвой конверсии и загогулин государственных.
Жаль, что не смогу познакомить её со своими сокурсниками. (30 юношей и одна я — девушка... Нас преподаватели так и звали: али баба и 30 разбойников...) Те, кто были близки и дороги — или разъехались по другим городам и весям, или спились, умерли.

С гордостью свожу подругу в Радищевскмй музей! В консерваторию! Возможно, в ТЮЗ... Парк Победы, Журавли — святое! Гагаринские места — однозначно! Но в аэроклуб не поедем — стыдно! Конечно же в Краеведческий музей зайдём. Музей К.Федина? Ей — ни о чём, мне — скучно.
Покажу снаружи Никитинский цирк. Внутрь заходить не станем, а на представление уж точно не пойдём. Мне, видевшей на этой арене выступления Карандаша, Юрия Никулина и Михаила Шуйдина, Олега Попова, Эмиля и Игоря Кио, Леонида Енгибарова и многих других истинных цирковых звёзд, сегодняшний цирк с розовыми бегемотами и голубыми клоунами не очень интересен.
Обязательно покажу подруге-католичке кинотеатр «Пионер» и расскажу его историю. Свожу в свою Альма матер. Там тоже много интересного происходило... и происходит...

Побродим по городу, почитаем сохранившиеся мемориальные таблички, поглядим на памятники, расскажу то, что знаю и помню. Открытки с видами Саратова дарить не стану. Пусть сама фотографирует всё, что захочет. Будет интересно посмотреть, каким она увидит Саратов...
А в феврале 2010-го я планирую поехать к ней в Эстонию, на юбилейную встречу выпускников...

Фрекен-бло

Газета «Союзники», 9 июля 1907 года

«Ли́пки» (Сад Липки, Парк Липки, Александровский бульвар, Городской бульвар) — один из старейших парков в Саратове, расположенный в историческом центре города и являющийся его достопримечательностью. Фото из архивов ИА "Саратовские новости".

Сад «Липки». Даже само название парка какое-то уютно-домашнее, милое, будто кличка любимой кошки. Я помню Липки другими. Интеллигентными, утонченными. При главном входе высился памятник Максиму Горькому, такой же величественный, как и слова на постаменте: «Человек — это звучит гордо». Вдоль одной из аллей чинно выстроились бюсты известных писателей. Под каждым бюстом — умное изречение этого литературного деятеля. Очень интеллектуальный парк был. Центром большой детской площадки был разлапистый мощный каштан. Дерево укрывало своими ветвями окружающие его плотным кольцом скамейки, даря спасительную тень нервным мамашам и добрым мудрым бабушкам, снимая состояние постоянного напряжения, в котором дамы пребывали, ежесекундно контролируя своих чад. А чадам вполне хватало нехитрых горок, по которым они могли с упоением шмыгать попами сверху вниз хоть сутки напролет. Но было и главное развлечение «Липок» — карусели с фигурками лошадок. Сколько малышей, крепко держась за деревянные гривы, верещали от восторга, свято веря, что именно эти кони, несясь во весь опор по кругу, скоро доставят их в тридесятое царство, ну, или, хотя бы, до дома подбросят. Была еще одна детская площадка, с розарием, фонтаном и красивой клумбой, на которой в свое время из цветов был выложен советский «Знак качества». Обитали тут детки помладше, которые ещё не доросли до песочниц и других, более продвинутых, развлечений. Именно на этой площадке между молодыми мамами при обмене опытом воспитания потомства завязывалась дружба, выходившая и за рамки детской площадки, и за рамки парка, иногда длившаяся годами и десятилетиями. Подросшие детки тоже начинали дружить между собой, и, не исключено, дружбе было суждено длиться и длиться. В парке «Липки» был читальный зал, само существование которого, наверно, плавно вытекало из существования аллеи с бюстами знаменитых писателей. А ещё имелся кинотеатр с поэтическим названием «Летний». Зимой ступени и перила кинотеатра, щедро припорошенные снегом, служили отличнейшей горкой для детских санок. В меру высокая, она была универсальна, так сказать, два в одном: хочешь тебе — ребристая поверхность ступеней, хочешь — заледенелая гладкость широких перил. Возможность выбирать: или скатиться по кочкам, так, чтоб каждая ступенька отдавалась во всем теле, особенно во рту, дребезжанием и вздрагиванием, или — быстрый съезд по льду в распахнутые объятья отца, поджидающего тебя у подножья лестницы. Лично я выбирала второе. А летом в кинотеатре, как и положено, демонстрировались фильмы. Однажды художник забыл приписать на афише вполне скромную, но магическую надпись: «Детям до 16 лет вход воспрещен». Фильм, в принципе, был безобидный, французская комедия с Бельмондо в главной роли, но дети, в восторге от того, что можно, пусть и случайно, вкусить запретный плод, штурмом брали кинотеатр, приводя в ужас и бессильное бешенство билетершу. Правда, счастье детское длилось недолго. Досадную оплошность художника быстро исправили, злополучная надпись украсила-таки собой афишу, и ажиотаж сам собою сошел на нет. Против надписи не попрешь. В «Липках» продавалось самое вкусное мороженое моего детства. Развесное, в хрустких вафельных стаканчиках. Чтобы его добыть, необходимо было отстоять большую очередь, которая очень медленно двигалась, так как продавцы совсем не спешили одарить людей холодным лакомством, наоборот, казалось, специально оттягивали момент вручения страждущему вожделенного стаканчика. Может, продавцам самим было ужасно жаль расставаться с очередными ста граммами этого морозного чуда? От всего этого мороженое казалось нестерпимо вкусным и никакие современные «итальянские рожки», «пломбиры за 48 копеек» и т.п., не затмят вкус того, «липковского», мороженого. Увы, карусели с коняшками сгорели, каштан срубили.  Бюсты писателей и памятники стали раздражать молодежь, им поотбивали носы и другие части тел, их убрали с глаз долой. Кинотеатр разобрали на запчасти. На его месте теперь лужайка с редкими хилыми деревцами. «Липки» перестали быть волшебными, стали просто парком. Они не стали хуже, просто я выросла из них, как из ползунков. Теперь я каждое утро встречаюсь с «Липками» по дороге на работу. От них я узнаю о смене времен года. Летом парк заряжает меня энергичной прохладой на весь жаркий рабочий день. Зимой дарит снежную сказку из одетых в иней елок и берез. Весной завораживает проклюнувшимися из земли ландышами и запутавшимися в ветвях деревьев трелями ошалевшего от счастья соловья. А осенью к моим ногам падают зрелые каштаны, возвещая о начале сезона пожинания плодов и счета цыплят. «Липки» вдохновляют меня своей независимостью от окружающего города, самодостаточностью, миром и уютом. Разноцветный слайд из осколков детства. Слайд про любовь к Родине.

Ольга Бейк

Многие саратовцы хорошо помнят аллею национальных знаменитостей в городском саду «Липки». На протяжении нескольких десятков лет эту аллею украшали бюсты известных русских писателей, композиторов и ученых. Однако в конце 90-х годов прошлого века после нескольких актов вандализма все памятники знаменитостям были демонтированы, и об их дальнейшей судьбе ходили разные слухи. Кто-то утверждал, что бюсты сняли для реставрации. По другой версии, памятники от времени окончательно разрушились и восстановлению не подлежали. И только недавно выяснилось, что оба эти мнения были ошибочны.

Версия газеты «Богатей».

Статья о парке в Википедии.

Газета «Новое время» 12 июля (29 июня) 1907 года

Саратовский политех - памятник Ленину во дворе

Поставлены они были в 50-е годы, и за 20 лет пришли в негодность. И ректор тогдашний А.И. Андрющенко приказал полуразломанные памятники сломать окончательно. Надо было видеть толпу народа, которая с восторгом взирала, как группа студентов, привлеченных на хозработы, свергала памятник студенту с книгой.

Памятник Ленину, понятное дело, простоял до 90-х годов, когда сносить все и вся было модно. Теперь там раскинулась стройка, строят новую библиотеку.